Голодомор нельзя писать с маленькой буквы.
Имя собственное, почти четыре миллиона людей погибли, а ты взял, и всю их огромную жизнь, всё, что было у них, уменьшил с невероятно большой, до обычной.
Маленькой.
Нельзя писать во множественном числе.
Ужас трагедии, он ведь в уникальности её, в том, что просто скажи это имя, и не нужно больше ничего добавлять, ни дат, ни подробностей, все знают, о чём речь.
Нельзя через черточку, вот так, как министр культуры это делает- геноцид, и повторить в одном тексте это словосочетание трижды.
Это трагедия, на нее не натаскивают, словно дрессировщик собаку, её прочувствовать нужно, осмыслить, пропустить сквозь себя год за годом, своим годом, их годом.
Нельзя это имя собственное уменьшать никакими черточками, что б там после черточки ни стояло.
И соревноваться им с кем то нельзя.
Нельзя, если это не для жалости, не для спекуляций, если это больно, если это семейное, если живые помнили мертвых, никак нельзя!!!
Это ведь для себя, не для спекуляций, мы же не торгуем смертями и не торгуемся с ними.
И врать нельзя.
Цифра чудовищна настолько и так, что не растворится ни в каких поколениях, никакими ужасами потом не стереть, соврать, увеличить количество, это как украсть чью то жизнь, и разделить её на три, чтоб казалось больше.
Ещё трижды убить каждого после смерти, мыслимо ли такое?
Никак нельзя врать.
Всего этого, того, что я написал, никак нельзя, если хочешь что то сказать о Голодоморе.
А если считаешь, что можно, то лучше не говорить.
Лучше промолчать, и сказать в другой раз.
Когда поймёшь, что этого нельзя.
Имя собственное, почти четыре миллиона людей погибли, а ты взял, и всю их огромную жизнь, всё, что было у них, уменьшил с невероятно большой, до обычной.
Маленькой.
Нельзя писать во множественном числе.
Ужас трагедии, он ведь в уникальности её, в том, что просто скажи это имя, и не нужно больше ничего добавлять, ни дат, ни подробностей, все знают, о чём речь.
Нельзя через черточку, вот так, как министр культуры это делает- геноцид, и повторить в одном тексте это словосочетание трижды.
Это трагедия, на нее не натаскивают, словно дрессировщик собаку, её прочувствовать нужно, осмыслить, пропустить сквозь себя год за годом, своим годом, их годом.
Нельзя это имя собственное уменьшать никакими черточками, что б там после черточки ни стояло.
И соревноваться им с кем то нельзя.
Нельзя, если это не для жалости, не для спекуляций, если это больно, если это семейное, если живые помнили мертвых, никак нельзя!!!
Это ведь для себя, не для спекуляций, мы же не торгуем смертями и не торгуемся с ними.
И врать нельзя.
Цифра чудовищна настолько и так, что не растворится ни в каких поколениях, никакими ужасами потом не стереть, соврать, увеличить количество, это как украсть чью то жизнь, и разделить её на три, чтоб казалось больше.
Ещё трижды убить каждого после смерти, мыслимо ли такое?
Никак нельзя врать.
Всего этого, того, что я написал, никак нельзя, если хочешь что то сказать о Голодоморе.
А если считаешь, что можно, то лучше не говорить.
Лучше промолчать, и сказать в другой раз.
Когда поймёшь, что этого нельзя.