То не Муза воды набирает в рот. То, должно, крепкий сон молодца берет. И махнувшая вслед голубым платком наезжает на грудь паровым катком.
И не встать ни раком, ни так словам, как назад в осиновый строй дровам. И глазами по наволочке лицо растекается, как по сковороде яйцо.
Горячей ли тебе под сукном шести одеял в том садке, где — Господь прости – точно рыба — воздух, сырой губой я хватал то, что было тогда тобой ?
Я бы заячьи уши пришил к лицу, наглотался б в лесах за тебя свинцу, но и в черном пруду из дурных коряг я бы всплыл пред тобой, как не смог “Варяг”.
Но, видать, не судьба, и года не те. И уже седина стыдно молвить — где. Больше длинных жил, чем для них кровей, да и мысли мертвых кустов кривей.
Навсегда расстаемся с тобой, дружок. Нарисуй на бумаге простой кружок. Это буду я : ничего внутри. Посмотри на него — и потом сотри.
И не встать ни раком, ни так словам, как назад в осиновый строй дровам. И глазами по наволочке лицо растекается, как по сковороде яйцо.
Горячей ли тебе под сукном шести одеял в том садке, где — Господь прости – точно рыба — воздух, сырой губой я хватал то, что было тогда тобой ?
Я бы заячьи уши пришил к лицу, наглотался б в лесах за тебя свинцу, но и в черном пруду из дурных коряг я бы всплыл пред тобой, как не смог “Варяг”.
Но, видать, не судьба, и года не те. И уже седина стыдно молвить — где. Больше длинных жил, чем для них кровей, да и мысли мертвых кустов кривей.
Навсегда расстаемся с тобой, дружок. Нарисуй на бумаге простой кружок. Это буду я : ничего внутри. Посмотри на него — и потом сотри.