День 1215й.
Вторую неделю не могу читать, что то случилось, открываю книги одну за одной, хватаюсь за надежду первых страниц, ну эта то точно, день, два, понимаю, что как учебник листаю, не цепляет ничто, одна, вторая, пятая, разные книги, разные темы, не идет.
В начале войны читал через силу, заставлял себя, тем и спасся, боялся утратить навык, казалось, никогда больше читать не смогу, смог, читал, не могу снова, не то.
Время сыпется песком в часах, не тянешь его, трясешь эти часы, стараясь промотать быстрей, сыпется твоя жизнь, жизни всех вокруг, всё сыпется, трясешь колбу, стараясь просыпать скорей всё, что еще осталось, безумно, но нет сил ждать.
Планета выглядит горькой иронией, мир как то быстро заработал слишком много денег, и почему то решил, что они виртуальные, возникающие из донатов на стримы и надувания пузырей крипты, а не от того, что крестьянин тысячи лет выходит на поле и идет вдоль грядки, пропалывая и собирая.
Сбросили со счетов крестьян, раньше любая война была очень короткой, нужно успеть собрать урожай, не соберут, голодать будут все, и победители, и побежденные, сейчас нет, все верят, что блага родятся онлайн, поля не нужны, есть доставка из интернета, всё растёт тут.
С израильским блицкригом происходит тоже, что и с любым блицкригом, не раздавившим врага за неделю, он глохнет, а враг привыкает, в войну легко войти, тяжело из неё выйти, нужно выпустить кровь друг другу на десятилетия, тогда она дарит мир, как Ирак и Иран, но кто же хочет терять кровь, ее хочется лить, а так не выходит.
Как открывался Второй Фронт? Да вот так, как у Израиля с Ираном, если вы побеждаете, мы обязательно придём к триумфу вместе, но если нет, так вышло, будете Францией, мы помашем вам с кораблей, и снимем фильм про Дюнкерк, ничего личного, обстоятельства.
Америка, словно Остап Бендер, бессмысленно двигает фигуры на всех досках, жители Нью-Васюков уже что то подозревают, бить не начнут, но уже министр обороны Италии говорит, что в НАТО больше нет смысла, этот щенок так ни разу никого не укусил, но зубы выпали, но наши граждане зачем то лайкают в опросах намерение прибить свою шкуру к их щиту любой ценой, и цена эта есть, а прибить похоже не выйдет.
Жаль лета, столько всего хотелось рассказать, но что рассказывать там, где дни просто сводки с большим или меньшим количеством жертв, и телефон больше нельзя выключать никогда, иначе кто то не дозвонится в последний раз.
Собака сидит возле ног и смотрит в глаза, молча смотрит, ждёт.
Не кормлю со стола, и он знает, но всегда даю кусок курицы, кусок чего то даю, он уже очень старый, и я все время думаю о том, а вдруг завтра уже не успею дать? И буду жалеть об этом всю жизнь.
Всё, что я делаю так, из сожалений о том, о чем не хотел бы жалеть, из мыслей о том, чего уже никак не исправить, возвращаюсь к ним, раз за разом, топчусь бессмысленно, словно на кладбище, не могу уйти, и не могу ничего изменить, плен беспомощности, мерзкое чувство.
Искрой вспыхивает желание кого то задеть, укусить больно, создать врага на всю жизнь, любил создавать врагов, но лень и жаль тратить на это хоть что то.
Дутые фигуры, самоназначенные моральные идолы падают сами, каждый день теряется репутация тех, кто враньем топтал репутации других, осыпается штукатурка одиннадцати лет лжи, Божьи мельницы мелют безжалостно, куда тут влезать со своими уколами.
Шесть утра, еще не знаю, как там Кременчуг и все ли живы, такое странное время у нас, ждать новостей о тех, кого ночью бомбили, и мы ждём, уже много лет, не чёрствея, и оставаясь людьми.
Берегите себя, до всего потом нужно дожить сейчас, даже если очень сложно
Вторую неделю не могу читать, что то случилось, открываю книги одну за одной, хватаюсь за надежду первых страниц, ну эта то точно, день, два, понимаю, что как учебник листаю, не цепляет ничто, одна, вторая, пятая, разные книги, разные темы, не идет.
В начале войны читал через силу, заставлял себя, тем и спасся, боялся утратить навык, казалось, никогда больше читать не смогу, смог, читал, не могу снова, не то.
Время сыпется песком в часах, не тянешь его, трясешь эти часы, стараясь промотать быстрей, сыпется твоя жизнь, жизни всех вокруг, всё сыпется, трясешь колбу, стараясь просыпать скорей всё, что еще осталось, безумно, но нет сил ждать.
Планета выглядит горькой иронией, мир как то быстро заработал слишком много денег, и почему то решил, что они виртуальные, возникающие из донатов на стримы и надувания пузырей крипты, а не от того, что крестьянин тысячи лет выходит на поле и идет вдоль грядки, пропалывая и собирая.
Сбросили со счетов крестьян, раньше любая война была очень короткой, нужно успеть собрать урожай, не соберут, голодать будут все, и победители, и побежденные, сейчас нет, все верят, что блага родятся онлайн, поля не нужны, есть доставка из интернета, всё растёт тут.
С израильским блицкригом происходит тоже, что и с любым блицкригом, не раздавившим врага за неделю, он глохнет, а враг привыкает, в войну легко войти, тяжело из неё выйти, нужно выпустить кровь друг другу на десятилетия, тогда она дарит мир, как Ирак и Иран, но кто же хочет терять кровь, ее хочется лить, а так не выходит.
Как открывался Второй Фронт? Да вот так, как у Израиля с Ираном, если вы побеждаете, мы обязательно придём к триумфу вместе, но если нет, так вышло, будете Францией, мы помашем вам с кораблей, и снимем фильм про Дюнкерк, ничего личного, обстоятельства.
Америка, словно Остап Бендер, бессмысленно двигает фигуры на всех досках, жители Нью-Васюков уже что то подозревают, бить не начнут, но уже министр обороны Италии говорит, что в НАТО больше нет смысла, этот щенок так ни разу никого не укусил, но зубы выпали, но наши граждане зачем то лайкают в опросах намерение прибить свою шкуру к их щиту любой ценой, и цена эта есть, а прибить похоже не выйдет.
Жаль лета, столько всего хотелось рассказать, но что рассказывать там, где дни просто сводки с большим или меньшим количеством жертв, и телефон больше нельзя выключать никогда, иначе кто то не дозвонится в последний раз.
Собака сидит возле ног и смотрит в глаза, молча смотрит, ждёт.
Не кормлю со стола, и он знает, но всегда даю кусок курицы, кусок чего то даю, он уже очень старый, и я все время думаю о том, а вдруг завтра уже не успею дать? И буду жалеть об этом всю жизнь.
Всё, что я делаю так, из сожалений о том, о чем не хотел бы жалеть, из мыслей о том, чего уже никак не исправить, возвращаюсь к ним, раз за разом, топчусь бессмысленно, словно на кладбище, не могу уйти, и не могу ничего изменить, плен беспомощности, мерзкое чувство.
Искрой вспыхивает желание кого то задеть, укусить больно, создать врага на всю жизнь, любил создавать врагов, но лень и жаль тратить на это хоть что то.
Дутые фигуры, самоназначенные моральные идолы падают сами, каждый день теряется репутация тех, кто враньем топтал репутации других, осыпается штукатурка одиннадцати лет лжи, Божьи мельницы мелют безжалостно, куда тут влезать со своими уколами.
Шесть утра, еще не знаю, как там Кременчуг и все ли живы, такое странное время у нас, ждать новостей о тех, кого ночью бомбили, и мы ждём, уже много лет, не чёрствея, и оставаясь людьми.
Берегите себя, до всего потом нужно дожить сейчас, даже если очень сложно