День 962й.
Глаза закрываются.
Кто то закрыл их навсегда, кому то просто на работу утром, кому то не так страшно, словно исчезнет война, если закрыть, а кто то закрыл в мечтах.
Мечты сладкие, мнится, что вот вот не хватит сил, всё рухнет, кто то по быстрому разгребет, отрывая от страны дымящиеся куски по живому, его тут же повесят потом, и всё, смахнут кровь со страниц, перелистнут, и вперёд.
Каннские разведчики схлестнутся с мальдивскими егерями, выясняя, кто больше не был тут, и меньше загорал там, хлынут назад волной, давно не были дома, а оставшегося не хватит на всех.
Польша вздрогнет, под копытами мерседесов, идущих на Львов, только раз она такое видела, в феврале, увидит снова.
Мечты, мечты терзают Средиземноморское побережье, и рассвет, в котором армия всё так же дерётся, комкает их до следующей ночи.
А Запад устал.
Выходит на пресс-конференцию, твердит, сверкая белоснежными улыбками о вечной поддержке, и бежит жаловаться в сми анонимным источником, устал.
Сверкать.
Толстовцы с Запада размышляют над непротивлением злу насилием, словно забыв, сколько миллионов жизней стоила эта чушь, я понял, почему Война и Мир так популярна там.
Лживая вещь, самообман, гимн изоляции, дарящий надежду что можно разочароваться и уехать, и все пройдёт мимо, но нет.
Запад устал, а мы нет.
Люди, которые ломают собственные памятники под крики о том, что у них украли историю, не могут устать.
Нас больше, даже если меньше в разы, вот их девиз, и мы навяжем вам всё.
А потом будем упрекать за то, что вы воротите нос.
Ну как тут устанешь, когда стеклянные глаза, а?
Слышал вопли о том, что враг идёт туда, "где его названия", хотя как они его, если поколения нас рождались, жили и умирали при них, они наши, не слышал, почему же он не идёт прочь из переименованных Торецка и Нью-Йорка, и почему дымят руины уничтоженного Бахмута.
Некогда поговорить, надо ломать.
Ломать, запрещать, отменять, успеть отобрать друг у друга всё, пока не отобрал враг.
Ничем от этого не отвлечь, за квадроберами придут квадроёбы, но это просто подробности на фоне огромного желания.
Доминировать.
Не жить, не учиться, не строить что то, доминировать, и пусть сосед всегда знает, что ты смотришь за ним.
Правильный за неблагонадежным.
Доминировать над своими, в школе хотят учить этому, подойди к друзьям-первоклашкам на перемене, постой, послушай, на каком языке говорят, звони отцу.
Пусть пишет в чат, и когда их приведут с позором, стой за спиной учителя на пол шага назад, и руки скрести на груди, ты маленькая Фемида сегодня, пацан.
В других школах тебя такому не научат, нет, нигде не научат, только мы подарим тебе это сладкое чувство- доминирования.
Не надо никем быть, не нужно ничего уметь, просто пойми, угадай, по какому признаку щемить, и они твои, не отвертятся.
Мы странно себя ведём? Бывает.
А кто справился лучше 962 дня под тысячами ракет?
Никто?
Ну то то, странно или нет, мы узнаем потом, пока что можем только думать об этом.
Но те, кто до потом доживёт, уже никогда не расскажут тем, кто не смог, кто же был прав, не успеют.
А просто поговорить мы не смогли, не нашли сил.
У собаки вдруг проснулась какая-то нежность, обнимаемся с утра до ночи, я поседел очень давно, он поседел на глазах.
Сколько нам осталось вместе, каждый раз думаю я, не знаю, о чем думает он.
Просто обнимаемся
Глаза закрываются.
Кто то закрыл их навсегда, кому то просто на работу утром, кому то не так страшно, словно исчезнет война, если закрыть, а кто то закрыл в мечтах.
Мечты сладкие, мнится, что вот вот не хватит сил, всё рухнет, кто то по быстрому разгребет, отрывая от страны дымящиеся куски по живому, его тут же повесят потом, и всё, смахнут кровь со страниц, перелистнут, и вперёд.
Каннские разведчики схлестнутся с мальдивскими егерями, выясняя, кто больше не был тут, и меньше загорал там, хлынут назад волной, давно не были дома, а оставшегося не хватит на всех.
Польша вздрогнет, под копытами мерседесов, идущих на Львов, только раз она такое видела, в феврале, увидит снова.
Мечты, мечты терзают Средиземноморское побережье, и рассвет, в котором армия всё так же дерётся, комкает их до следующей ночи.
А Запад устал.
Выходит на пресс-конференцию, твердит, сверкая белоснежными улыбками о вечной поддержке, и бежит жаловаться в сми анонимным источником, устал.
Сверкать.
Толстовцы с Запада размышляют над непротивлением злу насилием, словно забыв, сколько миллионов жизней стоила эта чушь, я понял, почему Война и Мир так популярна там.
Лживая вещь, самообман, гимн изоляции, дарящий надежду что можно разочароваться и уехать, и все пройдёт мимо, но нет.
Запад устал, а мы нет.
Люди, которые ломают собственные памятники под крики о том, что у них украли историю, не могут устать.
Нас больше, даже если меньше в разы, вот их девиз, и мы навяжем вам всё.
А потом будем упрекать за то, что вы воротите нос.
Ну как тут устанешь, когда стеклянные глаза, а?
Слышал вопли о том, что враг идёт туда, "где его названия", хотя как они его, если поколения нас рождались, жили и умирали при них, они наши, не слышал, почему же он не идёт прочь из переименованных Торецка и Нью-Йорка, и почему дымят руины уничтоженного Бахмута.
Некогда поговорить, надо ломать.
Ломать, запрещать, отменять, успеть отобрать друг у друга всё, пока не отобрал враг.
Ничем от этого не отвлечь, за квадроберами придут квадроёбы, но это просто подробности на фоне огромного желания.
Доминировать.
Не жить, не учиться, не строить что то, доминировать, и пусть сосед всегда знает, что ты смотришь за ним.
Правильный за неблагонадежным.
Доминировать над своими, в школе хотят учить этому, подойди к друзьям-первоклашкам на перемене, постой, послушай, на каком языке говорят, звони отцу.
Пусть пишет в чат, и когда их приведут с позором, стой за спиной учителя на пол шага назад, и руки скрести на груди, ты маленькая Фемида сегодня, пацан.
В других школах тебя такому не научат, нет, нигде не научат, только мы подарим тебе это сладкое чувство- доминирования.
Не надо никем быть, не нужно ничего уметь, просто пойми, угадай, по какому признаку щемить, и они твои, не отвертятся.
Мы странно себя ведём? Бывает.
А кто справился лучше 962 дня под тысячами ракет?
Никто?
Ну то то, странно или нет, мы узнаем потом, пока что можем только думать об этом.
Но те, кто до потом доживёт, уже никогда не расскажут тем, кто не смог, кто же был прав, не успеют.
А просто поговорить мы не смогли, не нашли сил.
У собаки вдруг проснулась какая-то нежность, обнимаемся с утра до ночи, я поседел очень давно, он поседел на глазах.
Сколько нам осталось вместе, каждый раз думаю я, не знаю, о чем думает он.
Просто обнимаемся